Девять лет тишины. Памяти Вадима Тюльпанова

Девять лет — срок достаточный для того, чтобы политика превратилась в историю, а острые споры — в архивные строки. Но в случае с Вадимом Альбертовичем Тюльпановым время работает иначе. Его уход в 52, а это возраст, который для политика считается порой расцвета — до сих пор оставляет ощущение какой-то трагической незавершенности.

Тюльпанов был политиком «той эпохи». Его победа в борьбе за кресло спикера в 2002 году была результатом сложнейших политических маневров, а не административного назначения. Он умел побеждать, но, что гораздо важнее, он умел сохранять лицо.

Многие помнят 2005 год. К Мариинскому дворцу вышел многотысячный митинг пенсионеров, возмущенных монетизацией льгот. Ситуация была накалена до предела. Тюльпанов не вызвал ОМОН и не заперся в кабинете. Он вывел всех депутатов-единороссов на крыльцо. В него летели снежки, толпа кричала, а он стоял и пытался говорить с людьми. И он видел в них сограждан, которым нужно объяснение, а не дубинка. Критики петербуржцев он не боялся и всегда имел свое мнение, которое смело высказывал.  

Перейдя в Совет Федерации, Вадим Альбертович не стал «почетным пенсионером». Он оставался одним из самых публичных и, если можно так выразиться, человечных сенаторов. В эпоху, когда единогласие стало нормой, он позволял себе говорить может иногда неприятные, но нужные вещи

Все помнят, как Тюльпанов призывал губернатора Полтавченко извиниться перед горожанами за резкое слово «жлобы». Помнят и его позицию по самому болезненному вопросу — запрету на иностранное усыновление. Находясь в больнице со сломанной ногой, Тюльпанов не передал доверенность на голосование за этот закон, фактически отказавшись участвовать в том, что считал несправедливым. Это было тихое, но очень веское «нет».

Для нас, журналистов, Вадим Альбертович остался в памяти как человек редкой деликатности. В политических кулуарах, где часто царит высокомерие, он всегда оставался неизменно вежливым и доступным. Он понимал суть нашей работы: всегда давал интервью, никогда не отказывал в комментариях и не прятался от неудобных вопросов. С ним можно было не соглашаться, но его невозможно было не уважать за эту открытость.

Его смерть — внезапная, нелепая, от острой сердечной недостаточности — оборвала путь человека, который до последнего дня сохранял способность иметь собственное мнение. Девять лет спустя многим не хватает этой его способности слушать, слышать и оставаться просто порядочным человеком в любой системе координат.